В «Ковчеге без границ» один мой курс назывался «Стихи - машина времени». Мы прошли от античности до Просвещения. Не знаю, может, это глупо, но меня радует, когда дети цитируют Фогельвейде или Феокрита, помнят Вийона, Кальдерона. Имена не самые очевидные, их мало кто знает, но поэты неожиданно начинают диалог с современными подростками.

Я обычный курс школьной литературы плохо понимаю. Мне кажется, либо есть литература необычная, либо ее нет вовсе.

В своих курсах я люблю, когда всё меняется. Был курс по персоналиям, был – по жанрам, по концептам.

Берем кого-то, например, Анакреона или Кальдерона – все хороши. И я пытаюсь понять, почему про этого человека стоит говорить сейчас. Я пытаюсь найти какие-то связи этого человека с нами сегодняшними. Чем он отозвался? Потому что если он вмурован в свое время, как муха в янтаре, то, наверное, можно сходить в музей посмотреть и галочку поставить - пройдено. А если автор достучался, докричался, если его голос звучит сегодня, то имеет смысл читать. Откликаться, если эхо до сих пор раздается. Конечно, я выбираю что-то из стихов этого человека, что-то про него самого, картинки, ассоциации, современные стихи, тексты, мультики. Иногда это напрямую диалог. Мы же понимаем, что поэты разговаривают друг с другом через время. Обязательно на каждом занятии мы что-то пишем, потому что, во-первых, я не очень верю в домашние задания. А во-вторых – когда ты здесь и сейчас, ты на какой-то волне. Даже если ты очень ответственный человек, когда потом сядешь писать дома, это будет что-то другое – больше из головы.

Одно из занятий я посвятила Вене Д’ркину. Он настоящий миннезингер – сам писал стихи, сам музыку, сам поет, сам играет. И вот он сказал, что петь – это упражнение для голоса, играть – это упражнение для пальцев, а сочинять - это … Я предложила участникам встречи продолжить, что бы они сказали? По версии Д’ркина, сочинять – это шаманство. Когда ты сочиняешь – это шаманство! Я много раз детей и взрослых спрашивала, почему ты так написал. А они отвечают: так написалось, так получилось. Это примерно как Пушкин: «Вообрази, что выкинула моя Татьяна! Замуж выскочила». В человеке вдруг что-то просыпается, и это очень важно не потерять. Поэтому, да, я трачу время на занятии на то, чтобы мы писали здесь и сейчас.

Всем ли это дано? Конечно. Я не знаю, кем они будут, это вообще не важно. Еще не так давно почти каждый более-менее грамотный человек вел дневник. Были альбомы, в которые писали абсолютно все. Даже когда я училась в школе, у нас были такие анкеты, дурацкие вопросы, типа: твой лучший друг, любимая группа, еще какая-то фигня, но там были чистые странички – чтобы сочинить. Мне кажется, деление на писателей и читателей… Конечно, есть поэты, которые что-то говорят многим. Но есть ценность для тебя, когда ты что-то создаешь. Ты шаманишь, это самовыражение, самосознание. Это ценность для твоих собеседников. Мы же ничего великого не говорим друг другу, как правило, но это все равно ценно. Ну и плюс, мне кажется, это нужно для какой-то ноосферы… Это не совсем creative writing, я не научу, как быть поэтом, не научу, как быть драматургом, но ценность слова, внимание к нему, к самому себе - это главное!

Был еще забавный курс «Зачем поэту лингвистика», или «Пишу без страха и упрека». Начинали с фонем, каждая из которых имеет свой характер, приходили к умным словам аллитерация и ассонанс. В морфемы играли – привет смехачам каким-нибудь, играли в части речи – про безглагольных всяких поэтов говорили, про Бродского, который уверял, что от каждого человека остается только часть – часть речи. Прошлись по персоналиям. Стиль Маяковского, например, стиль Волошина… Мы смотрим приемы и пробуем их к себе применить, писать «так же».

Это курсы для подростков, хотя и взрослые приходят, иногда сами, иногда вместе с детьми.

У меня нет обкатанного курса, который бы я катала из года в год. Конечно, влияет возраст, мой возраст, дух времени… Например, у Тубельского была демократическая школа, поэтому я много занималась школьной прессой, которая есть важный инструмент демократии. У нас была чудесная газета, которая участвовала во всяких, в том числе международных, конкурсах.

Сегодня мне и моим слушателям важно лично высказаться. И через это высказывание что-то про себя понять. Даже на обязательных курсах, по программе, у меня один урок в неделю называется «Свободное письмо». Твоя задача: писать! О чем угодно. А потом из наших общих текстов получаются книги. Каждый мой курс обязательно заканчивается книгой - то, что мы делаем, не должно пропасть.

Свободное образование – это очень сложная штука. Я напомню, что нельзя обсуждать аромат дыни с тем, кто всю жизнь жевал сапожные шнурки. Мы говорим: деточка, что ты хочешь? А деточка просто не в курсе, что бывает. До какого-то момента наша задача состоит в том, чтобы создать насыщенную среду, мы отвечаем за условия. И в созданной нами насыщенной, привлекательной, офигенной среде у ребенка постепенно появляется возможность выстраивать свои маршруты.

Я не умею давать простые ответы. С одной стороны, да, я верю в свободное образование. С другой стороны, не верю. Это примерно, как кинуть ребенка в море в надежде, что он как-то сам выплывет. Мы же маленького ребенка так не кидаем. Педагог – сопровождающий ребенка, в переводе с греческого. Наше сопровождение – не ходить по пятам, а создавать условия, среду. Если подросток не будет крутиться среди книг, гитар, микроскопов, картин, как он поймет, чего ему хочется? Он просто не узнает.

Есть чудесный рассказ: далекое прекрасное будущее, в котором научились при рождении ребенка определять его склонности и сразу строить его образование, чтобы он мог развивать свои склонности. И вот, один ребенок родился, и определили, что он рожден быть гениальным поэтом. И, поскольку поэт тратит очень много сил на то, чтобы преодолеть притяжение других поэтов, избавиться от подражательности, ему с рождения не читали ни одного стихотворения. Ему читали прекрасные книги, но никаких стихов, песен не пели, чтобы он сразу начал говорить своим голосом. А он рожден быть поэтом. И вот он все время ходит печальный, ему чего-то не хватает. Он приходит к своему учителю и говорит: «Я написал что-то странное, я никогда такого не встречал, посмотри!» И там написано: «Унылая пора, очей очарованье…» Я к тому, что даже если ты рожден быть поэтом, как ты поймешь, что тебе нужны стихи, если ты никогда их не слышал? И зачем еще раз сочинять «Унылая пора…»? Прочти это в детстве и сочини что-то другое, про то, какой огромный сказочный чертог всем открыт, пойди дальше…

Я работала в Высшей Школе Экономики, преподавала там логику и философию в течение 15 лет. Когда-то я занималась проблемой субъективизма и субъекта познания, в последние годы мои исследования сосредоточились на творчестве Людвига Витгенштейна.

Верите ли вы в свободное образование?

В свободное образование не надо верить или не верить, его просто нужно делать. И мы делаем, и уже многое получается.

А можете сравнить прежнюю свою работу в Вышке с работой в Ковчеге? Есть ли какие-то трудности, с которыми Вы раньше не сталкивались?

В обычном университете преподаватель встроен в систему и тем самым в большей степени защищен. Скажем так – рабочие часы тебе гарантированы, даже если студенты не слишком заинтересованы в предмете, они все же будут его изучать, лучше или хуже. А в Ковчеге ставка на заинтересованность самих учеников, что, конечно, хорошо, но есть сопутствующие риски.

Я бы выделила в этой связи три категории учеников: первой категории предмет заведомо интересен, главное не разочаровать учеников. Второй группе предмет заведомо и категорически неинтересен, увлечь таких учеников не удается никакими ухищрениями. У третьей категории интерес изначально невелик, но он существенно возрастает в процессе изучения предмета.

Вот за эту третью категорию я бы поблагодарила систему, обязывающую студентов посещать занятия и сдавать экзамены, это как дополнительный стимул – для ленивых, так сказать.

Свободное образование рассчитано в основном на первую категорию, поскольку не располагает формальными стимулами, обязывающими учеников что-либо изучать.

Как вы оцениваете систему обязательного среднего образования?

На мой взгляд – это не столько система образования, сколько система подавления, в том числе – человеческого достоинства учеников. Конечно, бывают исключения, есть замечательные учителя, которые прекрасно работают вопреки системе, но это редкость, к сожалению, многие учителя упиваются своей властью…

А как в этом отношении работает Ковчег?

Здесь совсем другая обстановка. Детям предоставлена свобода, они сами выбирают предметы, которые им интересны. Большинство учеников обычной школы видят в учебе только внешнее принуждение, от этого им сразу становится скучно или, хуже того, страшно: тех, кто не справляется с общими требованиями, ожидают неприятности.

В нашей школе нет никакого принуждения, и это дает детям ощущение, что учеба нужна им самим. Ну, я уже говорила про «третью категорию» учеников, которые уходят слишком быстро или просто не приходят – в силу лени или недостаточной заинтересованность (обычно первое – следствие второго). Это, конечно, проблема, стараемся ее решить за счет увлекательной формы преподавания.

Какие курсы Вы ведете в Ковчеге?

Последнее время я веду этику – для подростков и взрослых. До этого вела логику – для детей от 10 лет, но сейчас решила целиком сосредоточиться на этике. Взрослые работают с достаточно сложными философскими текстами, а подросткам я, в основном, предлагаю различные кейсы – этические вопросы мы разбираем на материале житейских историй, фильмов, мультфильмов, коротких рассказов и так далее. Ребята уже и сами предлагают интересные сюжеты и успешно их анализируют.

Я всегда радовалась, что у меня такая работа, очень ее ценю, поскольку она позволяет не только учить, но и учиться – у своих учеников.

С момента прихода в «Ковчег» я преподаю «Историю Сибири» и «Историю России». Были вариации: для школьников, для взрослых. Для взрослых это называлось «Проблемы истории Сибири», потом «История сибирского общества». «История России в пространстве и времени» - это курс по исторической географии России для школьников.

Пару лет назад в «Ковчеге» была концепция курсов повышения квалификации преподавателей. Это понятно - если человек преподает историю или философию, нужно обсуждать разные профессиональные темы с коллегами. Но на мой курс стали записываться не только преподаватели истории и экскурсоводы, но множество слушателей, которым по каким-то причинам интересна история Сибири, например, они там выросли и уехали. Идея курса повышения квалификации себя исчерпала. Но остался курс для взрослых слушателей 18+.

Идея свободы преподавания и свободы выбора обучения, вообще говоря, очень древняя. Привычная нам в России ситуация, когда есть сетка курсов, утвержденных государством в лице ученого совета; когда образовательные чиновники утверждают программы, которые должны прослушать студенты, - в масштабах всемирной истории образования это аномалия.

Обычно ситуация выглядит иначе. Профессор заявляет курс, который он будет читать, или преподаватель соглашается читать курс, который уже есть на этой кафедре, но он есть именно на этой кафедре этого вуза. Например, здесь мы читаем историю Китая, потому что у нас крен в востоковедение уже много лет, и, если вы хотите прослушать «Историю Китая» и «Основы китайской цивилизации» - это у нас! А дальше студент приходит в университет, у него есть список курсов, и он должен, условно говоря, за семестр набрать 14 кредитов. Например, шесть двухкредитовых курсов и еще какой-нибудь коллоквиум. Разные курсы имеют разную «стоимость», у вас список из 60 курсов, а вам нужно выбрать, допустим, пять. И дальше университет может принять решение – расторгнуть контракт с профессором, курсы которого не выбирают. Это и есть классическая образовательная традиция, это и называется свобода преподавания, свобода обучения. У нас в «Ковчеге» она сама собой воспроизвелась.

В «Ковчеге без границ» вообще ситуация полной свободы. Вам этот курс ничего не даст – ни кредитов, ни диплома. Он даст вам сертификат, который вы можете вложить в свое портфолио. Кто апрувил/не апрувил курс – в глобальном мире это фикция, но если вы знаете, что человек прослушал курс в Гарварде... Бренд сам по себе позволяет думать, что если человек учился там, то наверняка эти курсы были высококачественными. Но, скорее всего, вы спросите: чему вас научили конкретно и кто читал? Со временем, если «Ковчег без границ» сохранится, и бренд сохранится, само по себе имя будет достаточным признаком того, что его курсы, как минимум, профессионально сделаны, содержательны и полезны. Но это все будет происходить постепенно.

Я педагог по образованию, по призванию. Когда я пришел в 97-м году в педагогический университет, я пришел изучать педагогику, чтобы потом учить. И я действительно этим занимался и занимаюсь, но только я работал, в основном, не со школьниками, а в вузах. Со школьниками я имел дело в системе дополнительного образования, интенсивных школ, летних школ, интенсивных семинаров – эта система очень активно развивалась в России в нулевые годы, и мне повезло в этом участвовать.

Я видел разные школы, в том числе школы, работающие по принципам свободного открытого образования, для меня это совершенно обычный понятный режим работы, и мне он комфортен. Например, я работал в «Школе Пифагора», это такой образовательный проект в Сибири, для меня это очень важный опыт. Школа существовала много лет, постепенно преподаватели уезжали из Новосибирска, но возвращались летом на сессию, чтобы встретить детей. Я вообще сибиревед, у меня специальность «Преподавание исторического краеведения», я работаю по специальности. Я продолжаю свою работу, просто в изменившихся обстоятельствах.

Поскольку мы уехали из России, многие, почти все преподаватели «Ковчега без границ», возникает вопрос: как сохранить связь с российским культурным пространством, какое место себе в нем найти. Для многих преподавателей это ответ на вопрос: как я могу участвовать в развитии российской или русской культуры. Я не имею в виду «великой русской культуры», а вот такой глобальной, трансграничной, мультиэтнической интеллектуальной культуры, базирующейся на русском языке.

Я вот, например, читаю курс по истории Сибири. У меня на курсе были школьники и школьницы, которые вообще в России не жили, они выросли в других странах, они никогда не изучали историю России в школе, но они говорят на русском языке, и им интересно узнать историю страны, откуда родом их родители. Я продолжаю развитие глобальной интеллектуальной культуры, основанной на русском языке. Насколько мне известно, это единственный онлайн-курс по истории Сибири, доступный всем желающим, и это именно курс.

В течение двух месяцев мы по расписанию встречаемся, есть домашнее задание, есть обсуждение. Я стремлюсь добиться образовательного результата, это не пара роликов в ютубе, это простроенная образовательная программа. Мне другие такие не известны. И это классно, я очень рад такой возможности.

По-хорошему, кроме курса по Сибири, должны быть курсы по истории Северного Кавказа, Центральной России, Севера – по истории и культуре больших регионов. Потому что Россию в России знают очень плохо. А как вы будете восстанавливать республику и проводить федерализацию без знаний и интереса вообще к стране? Вот я, что могу, делаю.

Курс «История России в пространстве и времени» - это курс для школьников. У меня есть три главные темы, которые проходят через этот курс. Первое: у Ключевского есть такая фраза: «История Россия – есть история страны, которая колонизуется». Он имел в виду колонизацию как комплексный процесс расселения и приспособления местности к себе, а себя к местности, это такой взаимообратимый процесс.

В его время слово «колонизация» имело значение несколько иное, чем теперь. Сейчас это исключительно негативное слово, и мы не думаем о колонизации как о строительстве полярных станций где-нибудь на островах. А ведь люди начали жить, например, на острове Врангеля, где они никогда не жили до этого. Это движение в пространстве по территории страны. Я пытаюсь представить историю так: реки, пути сообщения, рост городов, как всё изменялось с запада на восток. Здесь работают карты, исторические рисунки, у меня есть некоторая подборка фотографий из музеев и просто исторических рисунков в жанре исторической иллюстрации. Мы их обсуждаем. Русская реалистическая живопись XIX века – тоже в строку.

Это одна тема – попытаться представить движение людей в пространстве. Что интересно, у Ключевского это было, и мне этот подход очень нравится - можно не обращать особенного внимания на военно-политическую историю, которой перегружены учебники.

Вторая важная для меня тема – история больших регионов. Я думаю, что это очень эффективно и полезно – обсуждать историю больших регионов: Сибирь, Поволжье, Урал, Центральная Россия. Я пытался опираться на курс «Открытого университета» «Открывая Россию», там есть в частности и мой текст про юг Западной Сибири. Они очень классно сделали - разделили страну на регионы, и по каждому региону сделали несколько роликов, описаний и кейсов по истории городов.

И третья тема, к которой я перехожу в конце, это разнообразие населения. Для школьников предложение посмотреть на этническую карту народов, кто где живет, рядом с таблицей переписи населения, оказывается чем-то вроде откровения. В России какой второй народ по численности? Татары. Это простой вопрос, но не все, даже взрослые, могут ответить.

Есть перепись, есть этнические карты, давайте их наложим, почему эта карта такая, почему эти люди живут здесь, с учетом того, что до этого обсуждалось о миграциях, переселениях и особенностях регионов. Мне хочется сформировать понимание многообразия. И еще у нас есть отдельное домашнее задание, я его сам придумал и люблю, - я предлагаю посмотреть на гербы городов и подумать, как география местности, где находится этот город, отражена в гербе.

Итак, мои задачи три: ввести идею переселения или миграции как основу истории страны; рассказать о том, что существуют такие-то большие регионы страны, и показать идею этнического многообразия.

Сейчас про историю Сибири часто говорят в контексте деколонизации, это такое разоблачение, античеловеческая сущность государства Российского иллюстрируется историей Сибири... Но те, кто это делает, не знают этой истории, поэтому их иллюстрации некорректны, они просто не знают, где копать. История Сибири часто в публичной речи превращается в источник неадекватных пугалок. Возникает вопрос: а что там было-то? И я понимаю, что про это надо говорить и писать.

В ходе курса я варьирую материалы, мы берем темы, которые интересны слушателям, которые мне интересно обсудить, фильмы смотрим – тоже чтобы обсудить. Это на самом деле совместное занятие, поскольку люди взрослые. Кроме того, иногда приходят люди, у которых есть какие-то особые знания, и я просто говорю: «А дальше Вы расскажите», - и они рассказывают.

Например, у нас есть слушательница, которая сейчас живет в Америке. Мы говорили про староверов, я упомянул экспедицию Николая Рериха на Алтай, когда он искал Беловодье, он жил в деревне у местного авторитетного человека – Атаманова. А это ее дед! И дальше она нам рассказывает историю этой семьи. До этого я рассказывал по пунктам историю староверов в Сибири, старообрядчества, потому что это очень важная тема для понимания всего. А она рассказывает историю старообрядческого рода, который сейчас переместился в Соединенные штаты Америки. А я уже сижу и слушаю. Такие вот встречи на курсе.

На курс по истории России родители записываются с детьми. Сидят, слушают.

В Ковчеге я преподавал курс «Демократия для чайников». Сейчас новый - «Демократия на пальцах». Мы разбираем простые вопросы: Как работают демократические институты? Что такое демократия? Как она устроена? Изначально курс был придуман для разных возрастов, но сейчас я буду читать его для старшеклассников и взрослых.

Боюсь, уровень разочарования в демократии сегодня довольно высокий. Люди в демократических странах пользуются ею по привычке. В России же многие считают, что то, что мы называли демократией, таковой не является, мол, демократии разные, страны разные… Уровень веры в демократию упал, нет уверенности в том, что она достижима и возможна, есть порой и радикальное отрицание. Тем более среди тех, кто бежал из России. По понятным причинам. Я не удивлен, что взрослых на этом курсе много, а детей мало. Это разумный выбор, рациональный. Какой смысл в России изучать демократию, если в России нет демократии?

Я не разочаровался в демократии, иначе бы я этот курс не читал. Но, начиная с поражения протестов 2011-12 годов в России, люди стали делать такой выбор: да, мы не поддерживаем режим, но и бороться нам уже не за что. Поражение революции дает очень длинную контрреволюцию, реакцию и разочарование. Вспомните, что было в России после поражения первой революции (удивительное совпадение, конечно): разочарование, депрессия, война. Это никакое не предсказание, просто аналогия.

Мой курс скорее для того, чтобы спровоцировать людей и доказать, что демократия – это совсем не то, что было в России. В России, думаю, ее почти и не было: она началась в середине 1980-х, это была демократическая революция, была и демократия, но все закончилось в 1993-м. А потом был переход от одного недемократического режима к еще более недемократическому - и все. Очень важно, что в России многие вопросы еще с начала XX века не решены. И эти вопросы напрямую связаны с демократией, например: какую демократию мы хотели бы иметь? Демократия – это выбор элит или что-то другое? Это принципиальный вопрос и для политических наук, и для развития. Есть люди, которые считают, что демократия - это когда люди решают жить демократически. А кто-то считает, что решают элиты, а людям, в общем-то, все равно. Это базовая разница. Разные ответы влекут за собой разное институциональное оформление.

Я хочу зародить в людях, во-первых, сомнение в том, что они представляют себе демократию, а во-вторых, мысль о том, что демократия это не результат, а процесс. Ее никто не даст, она ниоткуда не придет, она вообще не падает сверху как что-то готовое. Это всегда процесс, это всегда конкретная борьба, конкретные размышления и критический анализ. И это, я полагаю, в демократии главное. Мой курс не про то, что я расскажу, как устроена и как работает демократия. Прежде всего, надо понять, что мы от нее хотим, какой мы ее видим, что мы, собственно говоря, представляем себе под демократией? И как разные представления о демократии могут институционализироваться в разные практики.

Этот курс про то, чтобы обсудить, насколько представления о демократии разнообразны. Нет одной демократии, есть демократИИ. Не случайно, один из ведущих индексов, который занимается измерением демократии, называется V-DEM – Varieties of Democracy, то есть, демократия в разнообразии. Демократический принцип един, а его реализация может быть разной. Мы это видим: есть одна страна такая, другая такая, есть третья, они очень разные, при этом демократические. Вопрос – какую мы хотим? Может, мы хотим четвертую? У нас, в Российской Федерации, не удалось даже начать этот разговор, потому что демократизация случилась сверху, люди про это не думали и не хотели, и, в целом, просто им было не до того – они выживали. А когда случилась недемократия, то разница стала видна – в прошлый раз было лучше… Но разговаривать уже было не с кем. В результате значительное количество людей уже не верит ни в демократические институты, ни в демократические практики, и, что самое печальное, ни в демократические ценности. И не только в России.

Я не обладаю таким самомнением, чтобы считать, что один курс может изменить чье-то мировоззрение. И не должен, у него другая задача: заставить людей задуматься. Кстати, у меня на курсе значительное количество людей возражали, спорили, считали, что я все неправильно делаю. Это прекрасно. Это самое хорошее, что может быть.

Я думаю, что «Ковчег» очень правильно себя ведет. Как только мы начинаем думать про школу как способ получения знаний, необходимых для поступления в университет, а про университет – что это такое место, где получают знания для получения диплома, который даст возможность поступить на хорошую работу, все это прекрасно, но к познанию прямого отношения не имеет. И «Ковчег», и Свободный университет, в котором я тоже преподаю, - это места, где люди пытаются переосмыслить саму логику образования.

Образование сейчас находится в кризисе. Мы знаем, как много людей говорят: а зачем нам преподаватели, зачем университеты? Давайте делать онлайн-курс, записывать, делать тест и готово, зачем нам вся эта школа? Я думаю, что важная логика в демократическом образовании - это сохранение Платоновских диалогов. Без диалога преподавателя с учениками ничего не выйдет. Только диалог должен быть не сверху вниз. Я с собой борюсь, и не то чтобы я достиг этого полностью, но я максимально стараюсь сделать так, чтобы это был не разговор знающего с паствой, не разговор священника с прихожанами. Это должен быть разговор человека, который чуть-чуть побольше знает, с людьми, которым это интересно. В остальном они должны быть равны. В этом, мне кажется, основная задача любого образования, и школьного, и университетского. И в этом его спасение. Российские школы, даже интеллектуальные, это школы вертикальные, что часто провоцирует большое количество злоупотреблений. И да, в том числе это приводит к разочарованию в демократии.

Пока в «Ковчеге» у меня были, в основном, курсы по гендерной тематике. Народ собирается довольно интересный.

Гендерная проблематика всегда вызывает повышенный интерес: это то, что связано с мужским и женским, с попыткой осознать половые аспекты своей жизни, свои отношения с другими людьми. У отношений всегда есть гендерный аспект. У социальных структур всегда есть гендерный аспект. Мы всегда воспринимаем и себя, и других как мужчин, или как женщин. Некоторые, впрочем, по разным причинам не вписываются в эту бинарность, в любом случае, мы всегда испытываем по этому поводу какие-то эмоции.

Мужское и женское в человеческой природе - это вечный вопрос. В истории философии он с самого начала интересовал мыслителей. Но есть, конечно, и современные аспекты. В частности, это связано с феминистским движением, которое появилось несколько столетий назад, и переживает сейчас уже третью или четвертую волну. Феминизм сейчас стал популярным, стал феноменом массового сознания благодаря интернету и социальным сетям. И он стал предметом политической борьбы. Мы видим, что существует много политических сил с феминистской или антифеминистской повесткой.

Слово «гендер» в публичном пространстве идеологически заряжено. В науке это понятие может использоваться нейтрально, оно обладает важным объяснительным потенциалом. Очень сложно без таких понятий, как «гендерная дисфория», «гендерная идентичность» и «гендерная роль», объяснить, в чем проблема и феномен трансгендерных людей, ведь у них в некоторым смысле наблюдается внутренний конфликт пола и гендера.

Но это слово стало очень важным для определенных политических движений, прежде всего, для феминистского, для движения за права трансгендерных людей. Есть неоконсервативные политические силы, которым эти движения не нравятся, они заявляют, что те строятся на так называемой «гендерной идеологии», и объявляют с ней борьбу. Для них слово гендер – это слово ругательное. Они считают, что новые гендерные права и практики - это то, что привело наше общество к кризисному состоянию, что это нечто греховное. Соответственно, они с этим борются. Мы видим это и в России, и в США, где Трамп выиграл последние выборы в значительной степени на этой повестке. Много где ещё правые неоконсерваторы в последнее время пришли к власти или набрали политический вес.

Понятие гендера обладает мощным эмансипационным потенциалом. Женщин очень долго убеждали, что они имеют совершенно отличную от мужчин природу, и этим определяется второразрядное место женщины в обществе. Условно говоря, место женщины на кухне и рядом с детьми – вот то, чем она должна заниматься, такова ее природа. Важной идеей, освобождающей женщину, была идея о том, что женщинами не столько рождаются, сколько становятся, и здесь огромную роль играет социализация, обучение определенным навыкам. И гендер как раз – это те половые стороны нашей жизни, которые являются результатом социального обучения, то есть это некое надприродное измерение мужского и женского в человеке. Если мы соглашаемся с тем, что в нас есть значительное социальное, в данном случае гендерное измерение, это означает, что мужчины и женщины могут научиться практически чему угодно, они в этом смысле свободные существа. Так что гендер – это освобождающее слово, которое приучает нас к мысли, что женщина ни к чему природой не приговорена, она может стать кем угодно.

Права женщин не являются больше проблемой? В Саудовской Аравии, Йемене или Иране – очень даже являются. В Афганистане почти всё женщинам запретили. В России сейчас мощное движение за запрет абортов. Так что феминистская повестка не исчерпана. Большинство из тех прав, за которые боролись женщины в XIX веке, сегодня в западных странах они получили, и Россия как часть европейской культуры, безусловно, шла вместе с Европой по этому пути, где-то даже опережала ее. Большевики действительно чуть ли не раньше всех в мире уравняли мужчин и женщин в правах. Другое дело, что при Сталине всех советских людей лишили основных прав человека, поэтому говорить о правах женщин там довольно сложно. Феминистки боролись за право на труд, но в Советском Союзе ведь труд очень быстро превратился в обязанность. Но это в значительной степени советским женщинам помогло, потому что их волей-неволей вовлекали в те профессии, в которые им, может быть, было бы сложно войти на более конкурентной основе.

Надо ли политизированные темы преподавать подросткам? При желании, конечно, можно преподавать сухо и нейтрально, не затрагивая политические аспекты. А можно открывать и политические дискуссии, но не вставать в них ни на одну сторону. Но я, в принципе, не вижу ничего страшного, если, скажем, преподаватель имеет совершено определенную позицию в этих спорах и эту позицию озвучивает. Если для преподавателя важна феминистская повестка, он считает ее важной, гуманистической, он считает, что важно отстаивать права женщин или трансгендерных людей, почему нет? Это тоже просвещение и, по-моему, весьма важное.

Говорят, что мы таким образом детским неподготовленным мозгам сообщаем информацию, с которой они, возможно, в жизни еще не встречались, и что-то в этих мозгах зарождаем… Но все образование построено на том, что мы сообщаем ученикам новое, с чем им придется дальше жить. Если мы говорим о подростках, то они с понятием «гендер» уже много раз сталкивались. Без всяких преподавателей и, скорее всего, с очень низкокачественным контентом. Лучше, если они познакомятся с более квалифицированным и научным подходом к теме.

Не занимаюсь ли я пропагандой? На мой взгляд, о пропаганде можно говорить, когда есть один нарратив, который насильственно навязывается всему обществу. Делать это может только государство. В этом смысле существует только государственная пропаганда. Если государство устанавливает определенную монополию в области просвещения, запрещает все другие точки зрения и заставляет всех преподавать только в одном ключе, это преподавание становится частью пропаганды. Скажем, марксистско-ленинская философия в Советском Союзе выполняла пропагандистскую функцию. А когда государство ничего не навязывает и оставляет возможность для разных подходов, то каждый преподаватель отталкивается от подхода, который ему ближе. Когда в обществе и образовании сохраняется разнообразие взглядов, позиций, мнений, сохраняется пространство для дискуссий, дебатов, никакой пропаганды здесь быть не может. Кроме государства, я не знаю других социальных институтов, которые могут заниматься пропагандой. Корпорациям это тоже на данный момент не по силам. Самые масштабные корпорации, которые обладают возможностью контроля за информпространством, - это, наверное, Google и Meta. Но, в принципе, если вы посмотрите, то вы найдете и в Google-выдаче, и на FB самые разные взгляды и позиции по любому вопросу.

Я не могу сказать, что в «Ковчеге» какая-то необычная для меня форма обучения. Я всегда преподавал преимущественно через диалог. Я это делал и в Калининграде, в университете, где я преподавал до 23-го года, у меня большой опыт и онлайн-преподавания. Что касается отсутствия аттестатов и обязаловки – это же мечта преподавателя! Я преподавал философию в России и всегда мечтал дожить до времён, когда философия станет дисциплиной по выбору. В нормальном образовательном учреждении большинство дисциплин должны выбираться учеником свободно. Ученик должен ходить преимущественно на те дисциплины и к тем преподавателям, которые ему интересны. Это совершенно нормально. Так гораздо интереснее и преподавателю, и занятия проходят намного продуктивнее.

Немотивированных научить невозможно, на мой взгляд. Другое дело, что у преподавателя должен быть шанс хоть кого-то увлечь. В университете я бы хотел, чтобы были обязательные ознакомительные занятия, посетив которые, студент дальше сам свободно выбирал бы, будет он двигаться вместе с этим преподавателем в эту предметную область или нет. Если же мы всё время будем человека тянуть веревкой, толку от этого большого не будет.

У стихов очень специфическая аудитория, а большие тексты, я думаю, сейчас читают плохо, по диагонали, наискосок. Мне кажется, если текст имеет задачу привлечь внимание, что-то донести, призвать к чему-то, как-то сыграть, выстрелить, то он должен быть максимально лаконичным. С какими-то якорями, крючками. Понятно, что когда мы садимся читать книгу, то это другая история. У меня трое детей, и никто из них не читал в детстве, несмотря на то, что мы вроде бы семейство, занимающееся интеллектуальным трудом. Хотя точно существует какое-то количество детей, которые читают. Вообще, я думаю, что есть какой-то константный процент читающих, во все времена. Клиповость всего нашего инфопотока, конечно, способствует тому, что трудновато становится осиливать большие длинные тяжелые тексты. Но, если у тебя этот навык сформирован, ты в принципе справляешься. Мне кажется, те, кто читал, и теперь читают. А те, кто не читал, те и не читают. Я тоже стала меньше читать, хотя… Разные периоды жизни еще и связаны с каким-то индивидуальным путем, поэтому бывает по-разному.

Мои курсы в «Ковчеге» обычно об искусстве, о самом разном, в последнее время - о современном. Это интересно и детям, и мне самой. Вот был курс «Много шума из-за одного банана». Возраст 10+ - это прекрасный, самый волшебный возраст! Они уже все такие умные и молодцы, и при этом еще немножко дети, и у них есть свежая открытость, возможность и способность удивляться и радоваться. И вот это всё детское плюс умище и возможность разговаривать. Я очень люблю и ценю этот возраст. Но хочу и подросткам, и взрослым предложить курс по языкам искусства и про современное искусство – такой у меня план экстенсивно расшириться. Тем более, что мне родители рассказывают, как они подслушивают детский курс, им интересно – это искусство такое странное, раздражающее.

У искусства есть свой язык, и, начиная с модернизма, он какой-то совершенно особенный, новый, мы об этом с ребятами много говорим, разглядываем точку, где случился перелом. Это совершенно новый язык, и он связан с совершенно конкретными историческими событиями и событиями непосредственно в искусстве. Мы часто приходим к тому, что хорошо бы иметь какое-то отдельное слово для того, что мы называем современным искусством. Когда мы его приводим к единому знаменателю с классическим искусством, тут-то и возникает какое-то раздражение, непонимание, потому что это действительно довольно разные штуки. Это язык совершенно особенный, и его надо так же учить, как любой другой, пытаться в нем разобраться. Его действительно ничем невозможно заменить. Можно пытаться перевести вербально, например. Но действительно, много об этом и художники, и теоретики искусства говорят, и философы, не всё мы можем передавать с помощью привычного для нас вербально-логического способа.

Но дети умудряются органично существовать и в вербальном, и в визуальном, странном, довербальном что ли мире… Мне не кажется, что происходит какое-то ущемление, одного за счет другого. Ребята вполне себе могут и фабулу сохранять, рассказывать и пересказывать какую-то историю, понимают, что у нее есть начало, конец и середина. Хотя, конечно, «ковчеговские» дети – это особая выборка.

«Ковчеговские» дети удивительные, им действительно нравится узнавать. Им нравятся наши разговоры, дискуссии. Мне кажется, это важно, что на наших курсах они чувствуют значимость собственного мнения, особенно в разговорах об искусстве. Может быть, другие дисциплины не дают такой свободы и простора, но здесь-то уж точно каждый имеет право высказать свое ощущение и мнение, и мы можем это все вместе обсуждать. Это им очень нравится, им интересно, это то, что их манит - важность их восприятия. Они стараются формулировать, находить важные слова и метафоры. Преподавать по-другому мне не очень интересно. Дети всё оживляют и дают мне порой какие-то неожиданные ракурсы, и мне хочется их понять, откуда вырастают их позиции.

Я понимаю, что не каждый ребенок хочет тратить свое время на необязательное образование. Но мне кажется, что формат «Ковчега» прекрасен для нашей аудитории, учитывая еще всякие обстоятельства разметанности по миру в связи с войной. Конечно, для многих это удивительная палочка-выручалочка, и спасибо ковиду, что он так всех подхлестнул, направил в зумы, и это большое для всех сейчас спасение.

Рустам все время называет нас «школой», но школа ассоциируется с каким-то системным образованием, а у нас нет жесткой системы. И сейчас нет ответа, каким оно вообще должно быть, школьное образование. Понятно, почему Рустам все эти десятилетия строит альтернативную школу - классический канон уже устарел, он не гибок, учат не тому, чему нужно. Но как и чему надо? Еще не понятно. Есть разные примеры, финская система и так далее, но мне кажется, что на эту тему в педагогическом сообществе пока нет консенсуса. Точно понятно, как не надо, но как точно надо и чему надо - мы в растерянности.

Какова вообще роль культуры и обучения языкам культуры, например, в наше время, в нашей ситуации? Помните, Пименов писал в 1937-м году «Новую Москву» с дамой за рулем, которая едет по Моховой, по Охотному Ряду… Есть такой взгляд, это культура, которая демонстрирует герметичность: всё прекрасно, «осень по-прежнему приходит в наш мир», это так же красиво, как и 10, и 100 лет назад, желтые листья, особенный воздух, как будто за окном ничего страшного не происходит. А страшное происходит. Здесь очень тонкий этический момент – говорить с детьми специально о происходящем я не буду, я не буду это педалировать, если это не связано с контекстом. Но современное искусство очень контекстозависимо, и я считаю, что его нельзя вынуть в какую-то капсулу и рассматривать само по себе. Оно очень связано с тем, что происходит. И мы не закрываем на это глаза.

Вторая важная вещь про роли и задачи. Есть такая прекрасная метафора, я ее слышала от нескольких умных людей, они сформулировали ее независимо друг от друга. Когда Персей убивает Медузу Горгону, он не может на нее посмотреть, потому что тогда он погибнет, и он смотрит на нее через свой зеркальный щит. И эту метафору, зеркальный щит, использовал румынский режиссер Раду Жуде, и один мой любимый теоретик искусства Андрей Великанов тоже говорил об этом. Культура, искусство - это тот самый щит, через который ты можешь взаимодействовать с реальностью и осмыслять ее. Иногда она такова, что ты можешь запросто погибнуть. Щит, который позволяет тебе вступать во взаимодействие с реальностью, побеждать, осмыслять. Мне кажется это очень емкая метафора.

Искусство уже давно не прекрасное, слава тебе, Господи, по крайней мере, дети это понимают. Они очень легко взаимодействуют с современным искусством, не ждут от него прекрасности, потому что оно с себя давно сняло эту задачу, оно остается очень важным способом осмыслять, но совершенно не должно никого радовать и услаждать.