У стихов очень специфическая аудитория, а большие тексты, я думаю, сейчас читают плохо, по диагонали, наискосок. Мне кажется, если текст имеет задачу привлечь внимание, что-то донести, призвать к чему-то, как-то сыграть, выстрелить, то он должен быть максимально лаконичным. С какими-то якорями, крючками. Понятно, что когда мы садимся читать книгу, то это другая история. У меня трое детей, и никто из них не читал в детстве, несмотря на то, что мы вроде бы семейство, занимающееся интеллектуальным трудом. Хотя точно существует какое-то количество детей, которые читают. Вообще, я думаю, что есть какой-то константный процент читающих, во все времена. Клиповость всего нашего инфопотока, конечно, способствует тому, что трудновато становится осиливать большие длинные тяжелые тексты. Но, если у тебя этот навык сформирован, ты в принципе справляешься. Мне кажется, те, кто читал, и теперь читают. А те, кто не читал, те и не читают. Я тоже стала меньше читать, хотя… Разные периоды жизни еще и связаны с каким-то индивидуальным путем, поэтому бывает по-разному.
Мои курсы в «Ковчеге» обычно об искусстве, о самом разном, в последнее время - о современном. Это интересно и детям, и мне самой. Вот был курс «Много шума из-за одного банана». Возраст 10+ - это прекрасный, самый волшебный возраст! Они уже все такие умные и молодцы, и при этом еще немножко дети, и у них есть свежая открытость, возможность и способность удивляться и радоваться. И вот это всё детское плюс умище и возможность разговаривать. Я очень люблю и ценю этот возраст. Но хочу и подросткам, и взрослым предложить курс по языкам искусства и про современное искусство – такой у меня план экстенсивно расшириться. Тем более, что мне родители рассказывают, как они подслушивают детский курс, им интересно – это искусство такое странное, раздражающее.
У искусства есть свой язык, и, начиная с модернизма, он какой-то совершенно особенный, новый, мы об этом с ребятами много говорим, разглядываем точку, где случился перелом. Это совершенно новый язык, и он связан с совершенно конкретными историческими событиями и событиями непосредственно в искусстве. Мы часто приходим к тому, что хорошо бы иметь какое-то отдельное слово для того, что мы называем современным искусством. Когда мы его приводим к единому знаменателю с классическим искусством, тут-то и возникает какое-то раздражение, непонимание, потому что это действительно довольно разные штуки. Это язык совершенно особенный, и его надо так же учить, как любой другой, пытаться в нем разобраться. Его действительно ничем невозможно заменить. Можно пытаться перевести вербально, например. Но действительно, много об этом и художники, и теоретики искусства говорят, и философы, не всё мы можем передавать с помощью привычного для нас вербально-логического способа.
Но дети умудряются органично существовать и в вербальном, и в визуальном, странном, довербальном что ли мире… Мне не кажется, что происходит какое-то ущемление, одного за счет другого. Ребята вполне себе могут и фабулу сохранять, рассказывать и пересказывать какую-то историю, понимают, что у нее есть начало, конец и середина. Хотя, конечно, «ковчеговские» дети – это особая выборка.
«Ковчеговские» дети удивительные, им действительно нравится узнавать. Им нравятся наши разговоры, дискуссии. Мне кажется, это важно, что на наших курсах они чувствуют значимость собственного мнения, особенно в разговорах об искусстве. Может быть, другие дисциплины не дают такой свободы и простора, но здесь-то уж точно каждый имеет право высказать свое ощущение и мнение, и мы можем это все вместе обсуждать. Это им очень нравится, им интересно, это то, что их манит - важность их восприятия. Они стараются формулировать, находить важные слова и метафоры. Преподавать по-другому мне не очень интересно. Дети всё оживляют и дают мне порой какие-то неожиданные ракурсы, и мне хочется их понять, откуда вырастают их позиции.
Я понимаю, что не каждый ребенок хочет тратить свое время на необязательное образование. Но мне кажется, что формат «Ковчега» прекрасен для нашей аудитории, учитывая еще всякие обстоятельства разметанности по миру в связи с войной. Конечно, для многих это удивительная палочка-выручалочка, и спасибо ковиду, что он так всех подхлестнул, направил в зумы, и это большое для всех сейчас спасение.
Рустам все время называет нас «школой», но школа ассоциируется с каким-то системным образованием, а у нас нет жесткой системы. И сейчас нет ответа, каким оно вообще должно быть, школьное образование. Понятно, почему Рустам все эти десятилетия строит альтернативную школу - классический канон уже устарел, он не гибок, учат не тому, чему нужно. Но как и чему надо? Еще не понятно. Есть разные примеры, финская система и так далее, но мне кажется, что на эту тему в педагогическом сообществе пока нет консенсуса. Точно понятно, как не надо, но как точно надо и чему надо - мы в растерянности.
Какова вообще роль культуры и обучения языкам культуры, например, в наше время, в нашей ситуации? Помните, Пименов писал в 1937-м году «Новую Москву» с дамой за рулем, которая едет по Моховой, по Охотному Ряду… Есть такой взгляд, это культура, которая демонстрирует герметичность: всё прекрасно, «осень по-прежнему приходит в наш мир», это так же красиво, как и 10, и 100 лет назад, желтые листья, особенный воздух, как будто за окном ничего страшного не происходит. А страшное происходит. Здесь очень тонкий этический момент – говорить с детьми специально о происходящем я не буду, я не буду это педалировать, если это не связано с контекстом. Но современное искусство очень контекстозависимо, и я считаю, что его нельзя вынуть в какую-то капсулу и рассматривать само по себе. Оно очень связано с тем, что происходит. И мы не закрываем на это глаза.
Вторая важная вещь про роли и задачи. Есть такая прекрасная метафора, я ее слышала от нескольких умных людей, они сформулировали ее независимо друг от друга. Когда Персей убивает Медузу Горгону, он не может на нее посмотреть, потому что тогда он погибнет, и он смотрит на нее через свой зеркальный щит. И эту метафору, зеркальный щит, использовал румынский режиссер Раду Жуде, и один мой любимый теоретик искусства Андрей Великанов тоже говорил об этом. Культура, искусство - это тот самый щит, через который ты можешь взаимодействовать с реальностью и осмыслять ее. Иногда она такова, что ты можешь запросто погибнуть. Щит, который позволяет тебе вступать во взаимодействие с реальностью, побеждать, осмыслять. Мне кажется это очень емкая метафора.
Искусство уже давно не прекрасное, слава тебе, Господи, по крайней мере, дети это понимают. Они очень легко взаимодействуют с современным искусством, не ждут от него прекрасности, потому что оно с себя давно сняло эту задачу, оно остается очень важным способом осмыслять, но совершенно не должно никого радовать и услаждать.
Мои курсы в «Ковчеге» обычно об искусстве, о самом разном, в последнее время - о современном. Это интересно и детям, и мне самой. Вот был курс «Много шума из-за одного банана». Возраст 10+ - это прекрасный, самый волшебный возраст! Они уже все такие умные и молодцы, и при этом еще немножко дети, и у них есть свежая открытость, возможность и способность удивляться и радоваться. И вот это всё детское плюс умище и возможность разговаривать. Я очень люблю и ценю этот возраст. Но хочу и подросткам, и взрослым предложить курс по языкам искусства и про современное искусство – такой у меня план экстенсивно расшириться. Тем более, что мне родители рассказывают, как они подслушивают детский курс, им интересно – это искусство такое странное, раздражающее.
У искусства есть свой язык, и, начиная с модернизма, он какой-то совершенно особенный, новый, мы об этом с ребятами много говорим, разглядываем точку, где случился перелом. Это совершенно новый язык, и он связан с совершенно конкретными историческими событиями и событиями непосредственно в искусстве. Мы часто приходим к тому, что хорошо бы иметь какое-то отдельное слово для того, что мы называем современным искусством. Когда мы его приводим к единому знаменателю с классическим искусством, тут-то и возникает какое-то раздражение, непонимание, потому что это действительно довольно разные штуки. Это язык совершенно особенный, и его надо так же учить, как любой другой, пытаться в нем разобраться. Его действительно ничем невозможно заменить. Можно пытаться перевести вербально, например. Но действительно, много об этом и художники, и теоретики искусства говорят, и философы, не всё мы можем передавать с помощью привычного для нас вербально-логического способа.
Но дети умудряются органично существовать и в вербальном, и в визуальном, странном, довербальном что ли мире… Мне не кажется, что происходит какое-то ущемление, одного за счет другого. Ребята вполне себе могут и фабулу сохранять, рассказывать и пересказывать какую-то историю, понимают, что у нее есть начало, конец и середина. Хотя, конечно, «ковчеговские» дети – это особая выборка.
«Ковчеговские» дети удивительные, им действительно нравится узнавать. Им нравятся наши разговоры, дискуссии. Мне кажется, это важно, что на наших курсах они чувствуют значимость собственного мнения, особенно в разговорах об искусстве. Может быть, другие дисциплины не дают такой свободы и простора, но здесь-то уж точно каждый имеет право высказать свое ощущение и мнение, и мы можем это все вместе обсуждать. Это им очень нравится, им интересно, это то, что их манит - важность их восприятия. Они стараются формулировать, находить важные слова и метафоры. Преподавать по-другому мне не очень интересно. Дети всё оживляют и дают мне порой какие-то неожиданные ракурсы, и мне хочется их понять, откуда вырастают их позиции.
Я понимаю, что не каждый ребенок хочет тратить свое время на необязательное образование. Но мне кажется, что формат «Ковчега» прекрасен для нашей аудитории, учитывая еще всякие обстоятельства разметанности по миру в связи с войной. Конечно, для многих это удивительная палочка-выручалочка, и спасибо ковиду, что он так всех подхлестнул, направил в зумы, и это большое для всех сейчас спасение.
Рустам все время называет нас «школой», но школа ассоциируется с каким-то системным образованием, а у нас нет жесткой системы. И сейчас нет ответа, каким оно вообще должно быть, школьное образование. Понятно, почему Рустам все эти десятилетия строит альтернативную школу - классический канон уже устарел, он не гибок, учат не тому, чему нужно. Но как и чему надо? Еще не понятно. Есть разные примеры, финская система и так далее, но мне кажется, что на эту тему в педагогическом сообществе пока нет консенсуса. Точно понятно, как не надо, но как точно надо и чему надо - мы в растерянности.
Какова вообще роль культуры и обучения языкам культуры, например, в наше время, в нашей ситуации? Помните, Пименов писал в 1937-м году «Новую Москву» с дамой за рулем, которая едет по Моховой, по Охотному Ряду… Есть такой взгляд, это культура, которая демонстрирует герметичность: всё прекрасно, «осень по-прежнему приходит в наш мир», это так же красиво, как и 10, и 100 лет назад, желтые листья, особенный воздух, как будто за окном ничего страшного не происходит. А страшное происходит. Здесь очень тонкий этический момент – говорить с детьми специально о происходящем я не буду, я не буду это педалировать, если это не связано с контекстом. Но современное искусство очень контекстозависимо, и я считаю, что его нельзя вынуть в какую-то капсулу и рассматривать само по себе. Оно очень связано с тем, что происходит. И мы не закрываем на это глаза.
Вторая важная вещь про роли и задачи. Есть такая прекрасная метафора, я ее слышала от нескольких умных людей, они сформулировали ее независимо друг от друга. Когда Персей убивает Медузу Горгону, он не может на нее посмотреть, потому что тогда он погибнет, и он смотрит на нее через свой зеркальный щит. И эту метафору, зеркальный щит, использовал румынский режиссер Раду Жуде, и один мой любимый теоретик искусства Андрей Великанов тоже говорил об этом. Культура, искусство - это тот самый щит, через который ты можешь взаимодействовать с реальностью и осмыслять ее. Иногда она такова, что ты можешь запросто погибнуть. Щит, который позволяет тебе вступать во взаимодействие с реальностью, побеждать, осмыслять. Мне кажется это очень емкая метафора.
Искусство уже давно не прекрасное, слава тебе, Господи, по крайней мере, дети это понимают. Они очень легко взаимодействуют с современным искусством, не ждут от него прекрасности, потому что оно с себя давно сняло эту задачу, оно остается очень важным способом осмыслять, но совершенно не должно никого радовать и услаждать.
